Расскажу-ка я вам, друзья, печальную историю из моего далекого детства.
Когда деревья были большими, трава зеленой, сахар продавали по талонам, а на заборах было написано "Вперед на Белый дом", жил-был на свете юный Кодзё-кун. В те далекие времена было мне пять лет, и выглядел я как нечто среднее между красивым мальчиком и умной девочкой. По выходным мы с родителями ходили гулять по проспектам города Ульяновска, тогда еще не застроенными торговыми центрами и не заплеванными сэмками. Ну а что еще нам было делать - наш телевизор принимал ровно три канала, два из которых были государственными, а по третьему - кабельному - сутками крутили одну и ту же видеокассету с "Рэмбо. Первая кровь" и "Коммандо". Ну да бог с ним, с тяжелым медийным прошлым. Добавлю разве что, что во многом благодаря отсутствию иных развлечений я научился читать в три года и с тех пор читал все, что попадалось под руку, от сказок Бажова до рассказов По. У меня тогда было два главных недостатка - я был очень начитан и полностью лишен чувства юмора.
Одним прекрасным субботним майским утром благородное семейство собралось на прогулку. Мама, строго глядя на сидящего в кресле с книжкой Кодзё-куна, весомо изрекла:
- Переоденься.
А были на мне вельветовые синие клеша, как сейчас помню. Клеша были немецкие, привезенные бабушкой из Германии соответственно, и я ими жутко гордился. Естественно, предложение переодеться было воспринято в штыки.
- Джинсы - рабочая одежда, - привела убийственный аргумент мама. - А для выхода в свет нужна парадная одежда.
Я вздохнул и поинтересовался, какие альтернативы мне могут быть предложены.
- Голубенькое платье.
Тут я мысленно взвыл. Голубенькое платье было очень красивым. Собственно, поэтому оно и было куплено. Но оно радовало меня как эстетический объект, а как предмет гардероба не радовало совсем, ибо резало под мышками, задиралось от ветра и дополнялось белыми носочками и лаковыми сандаликами. Нужно было срочно что-то предпринимать.
- Это праздничное платье, - заявил я. - Его нужно носить по праздникам.
Я и не подозревал, сколько в моей маме коварства, пока она не сказала:
- А сегодня праздник!
- И какой же? - поинтересовался я.
- Суббота! - мама была довольна собой. Но я был очень начитанным ребенком. Очень начитанным.
- Суббота - праздник только для евреев, - парировал я, донельзя гордый своей эрудицией.
- А мы евреи, - не моргнув глазом, заявила мама.
Из коридора послышался грохот. Это папа, надевавший ботинки, не удержал равновесие, услышав это судьбоносное откровение. Я тоже был сражен.
- А почему мы не ходим в синагогу, работаем в субботу и не едим рыбу фиш? - робко поинтересовался я. Мои познания о евреях были почерпнуты из детской Библии и рассказов Бабеля.
- А мы тайные евреи, - рубанула мама. Из коридора послышался грохот второй раз. - Переодевайся.
Возразить было нечего. Сраженный новостью, я послушно влез в платье, носочки и лаковые сандалики и сосредоточился на исполнении роли приличной еврейской девочки...
В детстве у меня не было чувства юмора. Совсем не было. Поэтому когда я по возвращении домой заявил, что отныне я буду есть только кошерную пищу, соблюдать пост и играть на скрипке, маме пришлось объяснять мне (и заодно не оценившему ситуацию папе), что это была шутка. Просто шутка. Мы не евреи. Мы правда не евреи, Сашенька. И не тайные. И не явные. Вообще не евреи!
Когда деревья были большими, трава зеленой, сахар продавали по талонам, а на заборах было написано "Вперед на Белый дом", жил-был на свете юный Кодзё-кун. В те далекие времена было мне пять лет, и выглядел я как нечто среднее между красивым мальчиком и умной девочкой. По выходным мы с родителями ходили гулять по проспектам города Ульяновска, тогда еще не застроенными торговыми центрами и не заплеванными сэмками. Ну а что еще нам было делать - наш телевизор принимал ровно три канала, два из которых были государственными, а по третьему - кабельному - сутками крутили одну и ту же видеокассету с "Рэмбо. Первая кровь" и "Коммандо". Ну да бог с ним, с тяжелым медийным прошлым. Добавлю разве что, что во многом благодаря отсутствию иных развлечений я научился читать в три года и с тех пор читал все, что попадалось под руку, от сказок Бажова до рассказов По. У меня тогда было два главных недостатка - я был очень начитан и полностью лишен чувства юмора.
Одним прекрасным субботним майским утром благородное семейство собралось на прогулку. Мама, строго глядя на сидящего в кресле с книжкой Кодзё-куна, весомо изрекла:
- Переоденься.
А были на мне вельветовые синие клеша, как сейчас помню. Клеша были немецкие, привезенные бабушкой из Германии соответственно, и я ими жутко гордился. Естественно, предложение переодеться было воспринято в штыки.
- Джинсы - рабочая одежда, - привела убийственный аргумент мама. - А для выхода в свет нужна парадная одежда.
Я вздохнул и поинтересовался, какие альтернативы мне могут быть предложены.
- Голубенькое платье.
Тут я мысленно взвыл. Голубенькое платье было очень красивым. Собственно, поэтому оно и было куплено. Но оно радовало меня как эстетический объект, а как предмет гардероба не радовало совсем, ибо резало под мышками, задиралось от ветра и дополнялось белыми носочками и лаковыми сандаликами. Нужно было срочно что-то предпринимать.
- Это праздничное платье, - заявил я. - Его нужно носить по праздникам.
Я и не подозревал, сколько в моей маме коварства, пока она не сказала:
- А сегодня праздник!
- И какой же? - поинтересовался я.
- Суббота! - мама была довольна собой. Но я был очень начитанным ребенком. Очень начитанным.
- Суббота - праздник только для евреев, - парировал я, донельзя гордый своей эрудицией.
- А мы евреи, - не моргнув глазом, заявила мама.
Из коридора послышался грохот. Это папа, надевавший ботинки, не удержал равновесие, услышав это судьбоносное откровение. Я тоже был сражен.
- А почему мы не ходим в синагогу, работаем в субботу и не едим рыбу фиш? - робко поинтересовался я. Мои познания о евреях были почерпнуты из детской Библии и рассказов Бабеля.
- А мы тайные евреи, - рубанула мама. Из коридора послышался грохот второй раз. - Переодевайся.
Возразить было нечего. Сраженный новостью, я послушно влез в платье, носочки и лаковые сандалики и сосредоточился на исполнении роли приличной еврейской девочки...
В детстве у меня не было чувства юмора. Совсем не было. Поэтому когда я по возвращении домой заявил, что отныне я буду есть только кошерную пищу, соблюдать пост и играть на скрипке, маме пришлось объяснять мне (и заодно не оценившему ситуацию папе), что это была шутка. Просто шутка. Мы не евреи. Мы правда не евреи, Сашенька. И не тайные. И не явные. Вообще не евреи!